Автор – местный житель, более 30 лет проживший в Святогорске
Почему я это говорю
Я родился в Ленинграде, но с четырёх лет и на протяжении более тридцати лет жил в Святогорске. Фактически, всё моё детство, юность и большая часть сознательной жизни прошли здесь. Я — святогорец, и моя связь с этим местом не ограничивается годами проживания. Она имеет и историческое измерение: именно мой земляк, петербургский вельможа князь Григорий Потёмкин, некогда заложил тот самый зародыш будущего курорта, который со временем превратился из посёлка Банное в Славяногорск, а затем и в Святогорск.
Потёмкин выпросил у императрицы Екатерины II в дар ту самую «Святогорскую рощицу», которую мы все знаем как нашу любимую дубраву. И сегодня ещё можно отыскать в ней остатки древнего тракта, вымощенного старинным красным кирпичом: он давно ушёл под землю, скрылся под перегнившей листвой, но кое-где кирпичики всё же выглядывают наружу. Некогда эта дорога вела от паромной переправы (ныне Богородичанского моста) — через Дубовую рощу — к деревянному мосту у монастыря, возводимому ежегодно весной, после ледохода. Тогда это была ещё не лавра, а обычный, к тому же закрытый монастырь: Екатерина отобрала у обители земли и запечатала её на долгие годы.
Именно в этот «закрытый» период Потёмкин возвёл на озере Банном первый банный комплекс (давший имя всему поселению) и создал инфраструктуру для желающих принять целебные процедуры. Это стало тем семенем, из которого пророс наш город — изначально ориентированный на обслуживание приезжих дачников. По примеру князя, здесь селилась знать: строились дачи, имения, работали производства — конный завод, лесопилка, ветряные мукомольни. По уверению старожилов, для постройки одной такой мельницы хватало одного-единственного святогорского дуба — и ещё оставались доски на сарайчик. А чего стоит наш патриарх — шестисотлетний великан!
Однако, будучи человеком, повидавшим разные края и сравнивающим жизнь в разных городах, я должен сказать о том, что омрачает нашу святогорскую идиллию. Это менталитет. Мы страдаем от порока, который я назвал бы святогорским чванством. Увы, эта детская болезнь не всегда перерастается; у некоторых коренных жителей она приобретает гигантские, почти маниакальные масштабы.
Я говорю это не на пустом месте. Среди святогорцев у меня есть родственники, есть близкие друзья со школы. И я с горечью констатирую, что многим из них так и не удалось победить в себе это неискоренимое чувство превосходства. Из вежливости я замалчивал эту тему долгие годы, но всему приходит предел. Моя сегодняшняя публикация — о святогорском чванстве. Я намеренно не привожу конкретных имён и примеров, предлагая читателю самому додумать детали. Если кто-то не побоится вынести это на открытое обсуждение — я только приветствую. А если кто-то захочет подвергнуть мои слова конструктивной критике — я с радостью приму и этот разговор.
Зачем я это говорю
Я говорю это не затем, чтобы осудить, а затем, чтобы напомнить: мы — наследники не только дубовой рощи и потёмкинских бань, но и того духа, который эти места создавали. Дух, который должен был учить гостеприимству, а не спеси. Святогорское чванство — это зеркало, в которое страшно смотреть, потому что видишь там не величие предков, а мелкую гордыню потомков. Если мы не научимся отличать истинную ценность своего края от ложного самолюбования, то даже шестисотлетний дуб засохнет в нашей собственной глухоте. Мне бы очень хотелось ошибиться в своём диагнозе. Но пока что годы молчания говорили громче любых слов.