Человеческое жертвоприношение как основа христианского культа: долг, которого не было

Автор – атеист, окончивший местную советскую среднюю школу

Жертва, переосмысленная веками

Согласно Библии, тому самому библейскому Богу приносили жертвы – в том числе человеческие. Описывается попытка Авраама принести в жертву собственного сына Исаака (из‑за отсутствия агнца). В последний момент его заменили «приблудившимся» овном. Однако сама смерть Христа в христианском вероучении подаётся как акт именно человеческого жертвоприношения – только добровольного. Отныне всем людям вменяется вина, что Сын Божий был принесён в жертву «за всех», и теперь за ними должок, который следует выплачивать им и их потомкам веки вечные (десятина, пожертвования, отпевания – всё из этого ряда).

Да, богословы возражают: Иисус – не просто человек, а Боговоплощение, вторая Ипостась Троицы, поэтому это не жертва чужого человека, а самопожертвование Самого Бога. Жертва Авраама была трагическим долгом, от которого он избавлен, а жертва Христа – акт свободной воли Сына. В Новом Завете Иоанн Креститель называет Его «Агнцем Божиим», замещающим ветхозаветных агнцев.

Но суть от этого не меняется: в основе христианского культа лежит прагматичный расчёт – хочешь списать свой смертный грех? Прими христианство, и твой «духовный долг» будет погашен. Однако теперь тебе будут пенять на погашение «процентов» за блага, получаемые от Бога. Пункт приёма этих процентов – христианская церковь, а её апофеоз – монастырь (община безбрачных, не обуреваемых страстями людей, живущих по строгому Уставу).

И самопожертвование у монахов никуда не ушло. Яркий пример – подвиг Пересвета, инока Троице-Сергиева монастыря, сознательно пошедшего на верную смерть в поединке с Челубеем. Он снял доспехи, оставшись лишь в схиме с крестом, и ценой своей жизни поразил врага, обеспечив моральный перелом в битве.

Но подобный подвиг – «положить жизнь за други своя» – совершали апологеты всех религий и даже атеисты. Александр Матросов, закрывший грудью амбразуру, – нравственный эквивалент Пересвета, хотя он был комсомольцем и атеистом. Самопожертвование – универсальная человеческая ценность, а не монополия христианства.

По итогу: человеческие жертвоприношения не запрещены и никем не отменены – они просто переведены с принудительной на добровольную основу. Первым таким «добровольцем» выступил Иисус. Однако добровольное самопожертвование не может порождать долговых обязательств у тех, кто воспользовался его благами. Оно заслуживает чествования, а не уплаты «процентов» служителям культа. Можно вспомнить, хотя бы, как я вёз попу гуся и пакет яблок за отпевание деда – мелкая, но характерная дань той самой системе.

А теперь – историческая иллюстрация, которая делает этот вывод зримым.

Возьмите Святогорскую Лавру. Село Банное (нынешний Святогорск) родилось вовсе не из вековой святости монастыря, а из светской инициативы князя Потёмкина. Когда императрица Екатерина Великая закрыла монастырь (изъяв земли в казну), она подарила, по преданию, Потёмкину «Святогорскую рощицу» при упразднённой обители. Потёмкин – петербуржец и мой земляк – придумал посёлок Банное и воплотил в жизнь первую в России дачную культуру. Это был курортный проект, а вовсе не религиозный подвиг. Именно он вдохнул вторую жизнь в закрытый монастырь – не «чудотворные» иконы, а целебные источники и мода на загородный отдых.

Великосветским «дачникам» Святогорья нужно было место для молитвы – и монастырь возродили как часть курортной инфраструктуры, чтобы усилить привлекательность потёмкинского проекта. Благодаря ему мы имеем и курорт, и пионерские лагеря, и санатории – всё, чем жило село Банное, затем Славяногорск, а ныне Святогорск. И нынешняя Лавра вынуждена следовать той же парадигме, которую заложил Потёмкин: быть «жемчужиной» в короне местного курорта, а не самой короной. Ибо настоящая «корона» – это сам город Святогорск, его туристический и оздоровительный потенциал. Другая схема просто нежизнеспособна.

Этот пример наглядно демонстрирует: даже «святая обитель» существует и процветает лишь постольку, поскольку обслуживает светские интересы – будь то барские усадьбы, советские здравницы или современный паломнический туризм. Долг перед «Агнцем» оборачивается вполне земной рентой, которую взимают служители, и эта рента держится не на небесных скрижалях, а на реальной курортной земле, подаренной фавориту императрицы. Так что христианское «искупление» оказывается не мистическим актом, а вполне прагматичной сделкой, где жертва одного превращается в вечный доход для других – и никакая добровольность не превращает этот механизм в благородный жест.